Как работали лионские ткачи: будни мастеров шёлка

Слово «canut» давно стало символом Лиона, но за ним стоит не миф, а вполне конкретный распорядок дня. Мы уже рассказывали, кто такие лионские ткачи и как они восстали в 1831 году. Здесь — о том, что происходило в промежутке: как выглядела мастерская, сколько часов в день уходило на ткацкий станок и почему, работая с одной из самых дорогих тканей в мире, сами ткачи почти никогда не богатели.

Мастерская, в которой жили

В квартале Круа-Русс до сих пор можно узнать дома, построенные специально под ремесло ткача. Потолки в них — четыре, а то и пять метров, а не привычные для XIX века два с половиной: жаккардовый станок в высоту достигал человеческого роста и даже больше, и ему попросту не хватило бы места в обычной квартире. Вдоль стен — три, а иногда четыре высоких окна: свет требовался постоянно, ведь от того, насколько хорошо видна нить, зависело, будет ли рисунок ровным.

Мастерская не была отдельным помещением — она и была квартирой. Станок стоял в комнате, где ели, спали и растили детей: тесное соседство было не случайностью, а условием ремесла. Один и тот же станок мог занимать семью на протяжении нескольких месяцев — например, чтобы выткать сложный узор для церковного облачения или гардины богатого дома, — а прервать работу на середине означало потерять весь заказ.

От рассвета до темноты

Рабочий день начинался около пяти утра и заканчивался поздним вечером — в среднем 15–18 часов, с короткими перерывами на еду. Зимой работали при свечах, хотя это было по карману не всем: масло или воск вычитались из и без того скромного заработка. Скорость зависела от сложности узора: на простую однотонную ткань уходило по несколько метров в день, а на сложный жаккардовый рисунок с золотой нитью — иногда не больше десяти-пятнадцати сантиметров.

Труд был физически тяжёлым, несмотря на кажущуюся неподвижность позы: педали станка нужно было нажимать сотни раз в час, руки уставали от постоянного натяжения нити, а в мастерской стояла мелкая шёлковая пыль, которая годами оседала в лёгких. Над кварталом Круа-Русс с раннего утра стоял непрерывный стук — тысячи станков одновременно поднимали и опускали нити основы. Современники писали, что этот звук был слышен на улицах даже ночью: сегодня трудно представить, что тихий жилой холм когда-то гудел, как единый механизм.

«Soyeux»: почему шёлк не делал ткачей богатыми

Ткач в Лионе почти никогда не был хозяином того, что производил. Сырьё — шёлковую нить, иногда с добавлением золота или серебра — предоставлял «soyeux», торговец шёлком: он же определял узор, диктовал сроки и в конце принимал готовую ткань. Платили «à la façon» — за объём сделанной работы, а не за час труда. Если рынок шёлка падал, «soyeux» просто снижал расценки — а ткач, уже вложивший месяц труда в отрез ткани, не мог ни отказаться, ни поднять цену: работа была сделана, а покупатель один.

При этом сам станок — зачастую самый дорогой предмет в доме — ткач покупал или арендовал на собственные средства. Ремонт, замена перфокарт для жаккардового механизма, аренда мастерской: всё это ложилось на семью, а не на заказчика. Получался замкнутый круг — чем искуснее была работа, тем выше был на неё спрос у «soyeux», но заработок самого ткача от этого почти не менялся.

Работа, которую отменил Жаккард

До изобретения жаккардового механизма в 1804 году сложный узор на ткани требовал ещё одной пары рук. Ребёнка, которого называли «tireur de lacs» — «тот, кто тянет нити», — сажали на самый верх станка, и он вручную вытягивал нужные нити основы перед каждым проходом челнока, строго по счёту, заданному мастером: ошибка в один ряд означала брак на всём отрезе. Перфокарты Жаккарда взяли эту работу на себя, но не облегчили труд целиком — теперь нужно было готовить и хранить сотни карт для каждого узора. Кропотливость, которая раньше требовала двух пар рук, стала требовать одной пары рук и полной сосредоточенности.

Мастерская как школа

Ремеслу учились с детства, часто с шести-семи лет — начиная с самых простых задач вроде намотки нити на шпульки и постепенно переходя к более сложным операциям. Полноценным мастером становились примерно к пятнадцати-семнадцати годам, после многих лет ученичества у отца или у соседа-ткача. Формального диплома не существовало: подтверждением квалификации служила сама ткань — заказчики быстро узнавали руку опытного мастера по ровности нити и чистоте рисунка.

Увидеть жаккардовый станок в работе можно и сегодня — в Доме ткачей на Круа-Русс, где несколько станков конца XIX века всё ещё запускают вручную. Практический маршрут по кварталу, с посещением музея и остановкой на рынке, мы собрали в отдельном материале.